1955-56 гг., первый курс института.
Мы живем втроем: Бабусенька, мама и я.

... В мединституте, в группе я сначала поссорилась, а потом подружилась с Мишей Дудатием. Наши отношения были живой иллюстрацией стихотворения Маяковского «Барышня и хулиган». Я — скромница из интеллигентной семьи. Моя тетя Верочка с детства приучила меня сидеть, не шелохнувшись, слушая Бетховена и Шопена в ее исполнении. Мой дядя Женя (Евгений Васильевич Никольский) — художник. Я обожаю запах краски, он подводит меня к очередной картине и спрашивает: «Чего, по-твоему, здесь не хватает?»

А Миша Дудатий — из простой семьи, этакий «братишка с наганом», староста группы. Он называет меня «комиссар души моей», постоянно каламбурит, зачитывается Есениным, не расстается с маленьким томиком 20-го года издания, от которого исходит какой-то сладковатый аромат.

Мы занимаемся вместе, готовимся к экзаменам, сидим всю ночь, и нас со страшной силой тянет друг к другу. Мы невинны, чисты и абсолютно неопытны, как Дафнис и Хлоя. Ангелы носятся над нами и прикрывают своими крылами.

Наутро на химии Миша срезался, получил двойку и переэкзаменовку, а я получила четверку (вторую за весь шестилетний курс учебы) и заслужила право называться «неисправимой отличницей».

На третьем курсе мы поженились.

1957 год — Третий курс.
Миша, я и школьный мишин друг Ленька Пшеничный
(он учился в Ленинградском мореходном училище).

Этот брак был мезальянсом. Слишком разными мы были по духовному развитию. Взрослые видели это и уже о чем-то догадывались. Бабусенька качала головой, а мишина тетка прямо на свадьбе ляпнула: «Этот брак долго не продержится».

Через 4 года родился Алеша. Мы тогда жили в деревне по распределению института (Челябинская область, Чебаркульский район, село Кундравы), где Миша чувствовал себя, как рыба в воде.

Его отец был агрономом, и Миша вырос в сельской местности. А я — горожанка, да еще еврейка, была всем чужой, и мне было все чужое.

Наш брак трещал по всем швам, начались увлечения на стороне: и у него, и у меня.

1964 год. Проездом в Москве после отдыха на юге.

Когда переехали в Кустанай (1964 год) и стали жить вместе с его родителями, то стало совсем невмоготу. Постоянные пьянки, моего супруга привозили с очередного вечера в состоянии бесчувственного бревна. Его отец пропил мои часы, а брат вытащил деньги из сумочки. Постоянные намеки, что я какая-то ненастоящая еврейка, не блатная, как все они, и это очень плохо. Нужно было прекращать это пустое бездуховное существование. Мое внутреннее ощущение в то время: я хочу подняться в гору, но к моей ноге цепью прикована тяжелая гиря. Работала я тогда в Кустанайской психиатрической больнице.

1962-1964 гг. Деревня Кундравы.

Работаем в местной больничке.
Миша — хирург, я — невропатолог. Алеше — 2,5 года.

О том, как я ушла (1965 год), не вернулась домой после очередной вечеринки, где Миша себя хорошо показал (напился, устроил сцену ревности, душил меня), и сказала, что больше никогда не вернусь — до сих пор вспоминать больно. Никто не ожидал от меня такой категорической твердости, и я тоже. Как утаскивали Алешку, то я его выкрадывала, то Миша... Очень долго я не могла ни говорить, ни думать об этой драме. У меня даже на время голос пропал.

Но я вдохнула наконец-то воздух свободы и даже дала себе слово ни с кем больше не связываться.

Я решила куда-то уехать, все изменить. Алеша оставался у мамы в Челябинске, пока я не устроюсь.